ПОСЛЕДСТВИЯ ПЫТКИ: АДАПТАЦИЯ ИЛИ ИСЦЕЛЕНИЕ?

Юго УРЕСТЕРАЗУ [1]

«Было бы невозможно, чтобы эти моменты не оставляли в нас глубоких следов. Возможно, они лежат, как пленка, спрятанная в нашем мозгу, и однажды начнут развертываться, развертываться до сумасшествия в реальной жизни, если нам удастся прожить ее».

Юлиус Фучик, 9 июня 1943г. (Чешский патриот, заключенный и подверженный пыткам в Равенсбрюке, расстрелянный Гестапо в Берлине 8 сентября 1943г.)

I.- ВВЕДЕНИЕ

Мой вклад не может быть академическим: я выступаю как лицо, в прошлом подвергшееся пыткам, как непосредственный свидетель, как наблюдатель множества случаев людей, подвергшихся пыткам в моей стране, в Чили. На протяжении более чем десяти лет у меня была возможность выслушивать и давать советы населению, состоящему из жертв пыток, в большей части активистов и симпатизирующих политическим организациям, ведущим борьбу с диктатурой.

Эта работа была осуществлена в рамках активных мероприятий, имеющих целью «восстановление» бывших заключенных, подверженных пыткам, чтобы они могли продолжать активную работу, прерванную тюрьмой и ссылкой. Нужно было оценить вместе с ними их способность включиться в определенное политическое общество чилийской диаспоры и возобновить свою политическую деятельность. Итак, речь идет об особенном населении, в котором люди проявляют сильные побуждения, либо для того, чтобы побороть недостаток, вызванный последствиями пыток, либо для того, чтобы понять свое состояние и вести – принимая свои ограничения – нормальную и полезную жизнь.

Необходимо выделить метод, используемый для беседы с активистами. Как правило, я старался разделить «сеансы» на четыре, отличных друг от друга, хронологических этапа. Сначала обсуждали политическую деятельность активиста до государственного переворота. Затем разговаривали об опыте самых критических дней во время этого события в Чили, о подпольной деятельности и о роли активиста, сыгранной в рядах сопротивления в период, предшествующий сопротивлению репрессиям. Тогда беседа сосредоточивалась на опыте самой репрессии: бегство или арест, пытка, тюремное заключение и жизнь в тюрьме. В конце рассматривали этап освобождения, возобновления политической деятельности, жизни в ссылке и подпольного возвращения на «фронт».

Иногда это означало несколько дней беседы с глазу на глаз. Моих собеседников ободряла абсолютная конфиденциальность беседы. Я делал заметки лишь для того, чтобы отмечать информацию, полезную для борьбы с репрессией или чтобы констатировать свидетельства о нарушениях прав человека (тем не менее, каждого активиста просили самому составить отдельный доклад о пережитом, адресованный руководящим органам, содержание которого не затрагивалось в беседе). Я наложил на себя деонтологическое правило не передавать никаких личных деталей или комментариев об информации, полученной во время сеанса. Уведомление об оценке, переданное организации, разрабатывалось вместе с заинтересованным. Я также добросовестно давал уведомление, которое являлось лишь деталью для принятия решения о возможном возобновлении дискуссий руководством организации.

В действительности, моя деятельность являлась частью работы установления ситуации активиста в связи с его будущей задачей и не имела целью привести к принятию решения по отношению к нему. Нетрудно догадаться, что подобная ситуация обмена заключала в себе соучастие и близость, которые при других обстоятельствах не проявились бы в интимной жизни этих людей. Случаи настороженной собранности или чрезмерной скромности были редки. Содержание беседы часто переходило за рамки заданных вопросов, и диалог развивался с взаимными признаниями и привязанностью; образовывался поток откровенности, который часто наводил меня на глубокое размышление о чисто психологических аспектах тяжелых испытаний, которые доверялись мне.

Однако, в это время мы располагали немногими профессиональными полномочиями в психологии или в психоанализе. Лишь некоторые общие мысли были обсуждены с активистами врачами или психологами. С одной стороны, это объясняется недостатком знаний и восприимчивости, чтобы предвидеть возможное вмешательство профессионалов психо-социальных наук в деятельность, являющейся в основном политической. С другой стороны, отношения в политических организациях, находящихся в изгнании, определялись преобладанием больше идеологических, чем психологических факторов, кроме того, существовало недоверие к подходам, ставящим акцент на личные и интимные аспекты побуждений активистов и к увеличенному значению, придаваемому деталям социологического порядка. Но, парадоксальным образом, забота об определении этих побуждений не могла обходиться без углубленного изучения жизни и истории людей, вовлеченных в проекты сопротивления. Именно таким образом, в контексте отношений такого рода, индивидуализированная работа выслушивания и исследования путей «восстановления» стала побочной деятельностью, субпродуктом человеческих и эмоциональных отношений, происшедших от разделения ценностей в опасной борьбе, требующей безоговорочной приверженности. Интимные «данные» оценки получались «с ходу», в попытке предать кампанейский характер не очень рациональному и «холодному» демаршу, который неизбежно вызывал неловкость у собеседников.

Лишь со временем и с накоплением личного опыта в интроспекции, я смог объединить несколько теоретических вкладов из области травматического невроза с анализами и усилиями систематизации, суммарно предпринятой во время этой работы активиста. Открытие этих теоретических элементов позволило мне истолковать этот опыт выслушивания и обмена между друзьями и лучше определить место различных типов поведений, которые мы наблюдали среди известных симптомов, ассоциированных с травмой войны. Признать наличие симптомов, а следовательно и патологии, было нелегко. В жизни активиста, это означает признание слабости, считающейся несовместимой с образом всемогущества, который должны иметь бойцы, чтобы преодолеть естественный страх перед действием. Это истолкование смогло осуществиться лишь с опозданием, когда обстоятельства чрезмерной требовательности исчезли, и имело место более глубокое размышление.

По-моему, я таким образом приобрел определенное «эмпирическое» познание. Если поместить его в свете содержания предыдущих выступлений этого цикла конференций и внесенных теоретических элементов, это знание может иметь ценность ссылки для задачи, которая сегодня заботит меня больше всего: терапевтической деятельности. Это усилие оправдывается в силу большой долговечности синдрома, продолжающего проявляться в различных формах у людей, которые считают, что избавились от него, вернувшись к активистской деятельности. Но на самом деле, они все еще сталкиваются с трудным восстановлением так называемой «более нормальной» жизни в обществе, которое больше не считает их героями. Мое сегодняшнее выступление основывается на свидетельствах. Мой словарный состав – это словарный состав актера или рассказчика пережитого. Я оставляю вам задачу установить соответствующие концептуальные связи и делать выводы.

Тема затрагивается с точки зрения изгнанника. Лечение последствий пытки является проблемой, содержащей сильную культурную (следовательно, социально-символическую, межличностную) коннотацию. Эта проблема должна ставиться начиная с контекста жизни жертв. Я не могу сказать много существенного на эту тему о людях, подверженных пыткам, дальнейшая история которых развивалась в их стране происхождения и была обусловлена всеми социально-культурными факторами, характерными для этой территории. Мои впечатления и интуиции, таким образом, имеют относительную ценность, но, по-моему, они, тем не менее, не полностью лишены более общей существенности, которую вы смогли бы открыть и оценить.

Речь пойдет о двойной травматической ситуации: первая, уже приобретенная и поселившаяся у людей – последствия пытки, а вторая, которая развивается помимо этого - ситуация, свойственная изгнанию.

II.- ОСОБЕННОСТИ ПЫТКИ КАК ТРАВМИРУЮЩЕГО СОБЫТИЯ

У ПЫТКИ «ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ» ЛИЦО: ИСТЯЗАТЕЛЬ

Пытка не является происшествием, похожим на другие. Для большинства людей, подвергшихся пытке в контексте активистской деятельности, случайность травмирующего события подлежит пересмотру. За исключением тех, кто прошел через это в жестокой неожиданности первых недель, последовавших за кровавым государственным переворотом чилийских Вооруженных сил. Большинство людей, подвергшихся пытке, о которых я буду говорить, были активистами, прекрасно знающими что их ожидало в случае ареста: это были люди, для которых столкновение с истязателями проходило в контексте предвидения, в мире символизации, разделенного с относительно хорошо информированным обществом.

Это предвидение, что-то вроде индивидуальной или коллективной самоподготовки, делалось с помощью информаций, умышленно разглашаемых в сетях сопротивления и главным образом основывалось на принципах идеологической интерпретации. Образ героев формировался по обрывкам сведений о судьбе активистов, попавших в руки полиции, восхвалялось героическое поведение во время допроса. Некоторые организации прибегнули к систематическому шельмованию любого проявления слабости, например, запрещая своим активистам искать политического убежища или покинуть страну. Были приложены значительные усилия для того, чтобы быстро ассимилировать новые условия борьбы и следовательно, преобразовать жизнь своих активистов.

Поиск прочного идеологического обоснования базировался на направленном чтении классических революционных трудов, таких, как «Что должен знать каждый революционер о репрессии» большевика Виктора Сержа, «Репортаж с петлей на шее» чешского патриота Юлиуса Фучика или тексты других латиноамериканских организаций, например, Тупамарос, копии которых интенсивно распространялись в подполье. Знание истории подобных ситуаций, как Французское Сопротивление во время Второй Мировой войны, Фронт Национального Освобождения Алжира, война во Вьетнаме и столько других опытов неравной борьбы гражданского населения с могущественным врагом, использующим методы войны против восставших и терроризм современных государств, составляло основу этой попытки ускоренного обучения.

Несмотря на все эти попытки создать контекст предвидения и подготовки, который был духовным для некоторых и более упрощенным для большинства, можно было констатировать, что неожиданность перед пыткой была почти полной. Но эта неожиданность не связана с внезапностью «несчастного случая» в прямом смысле, то есть, непредвиденного неуместного события. Неожиданность, как дестабилизирующий фактор способности ассимилировать поток чувств, вызванных травмирующим событием, проистекает из того факта, что человек оказывается перед губительной случайностью, имеющей человеческое лицо: физическая боль, унижение и смерть намеренно вызваны людьми. Трудность символизации этого первоначального опыта пытки связана с глубоким отказом принять реальность подобного человеческого отношения; оно невероятное, нет мысленного предвидения, способного ставить нормального индивидуума перед подобным фактом. Идеологическая подготовка оказывается недостаточной, чтобы сталкиваться с такой реальностью.

Это чувство отказа неутомимо проявлялось всеми людьми, подверженными пытке, даже до того, как слова «враг», «истязатель», «боль», «жестокость», «подлец» и т.д., нашли свой путь в рассказе. Впечатление ужасного удивления исчезает постепенно, потихоньку, в долгом процессе пытки и ее различных этапах, уступая место другим, более усовершенствованным восприятиям. Чувство потери ориентиров, навязчиво повторяющееся в рассказах большинства жертв, также приводит нас к мысли, что первое травмирующее событие пытки находится именно в этом невыносимом обнаружении существования этой другой формы человеческого отношения, до этого лишь воображемого.

Единственное исключение составляли люди, привыкшие к жестоким отношениям в жизни до пытки. Это особенно касается людей, происшедших из маргинальных групп или люмпен-пролетариата, в которых пытка, по-видимому, оставляет меньше невротических следов. Существование лексикона ссылок на дурное обращение, распространенного в жаргоне у заключенных «уголовного права» облегчало ассимиляцию унижений и даже позволяло им разряжаться с помощью шуток, всегда очень плохо принимаемых со стороны политических заключенных. Люди, привыкшие к злоупотреблению властью, были лучше вооружены для сохранения своей личности, менее чувствительны к покушениям на свое человеческое достоинство, возможно, менее осознающие ценность своей собственной целостности.

Оборонительные реакции, позволяющие жертве отойти от первоначального эмоционального шока развертываются лишь в последующей стадии. Специалисты пытки, которые прекрасно знают это, систематически предаются продлению первой стадии – особо не задаваясь вопросами о рациональном допросе – окуная человека, подвергающегося пытке в состояние эмоционального оглушения, без ориентиров общения в данных отношениях: они называют это «работой размягчения».

Таким образом, пытка - прежде всего жестокое социальное отношение, мобилизующее все глубокие символы общительности человека и напрашивающееся как резкий разрыв знакомых человеку до этого «нормальных» эмоциональных связей. Это необратимое потрясение его позиции в отношениях к другим, это нарушение веры в человека, это потеря социальной невинности.

В этом смысле, патология, следующая за этой травмой, парадоксальным образом может считаться склонностью к болезни, порожденной буржуазным порядком в мирное время, социальными привычками, которые не учат человека защищаться от прямых агрессий, возникающих тогда, когда он считает себя защищенным нормативными отношениями, обеспеченными «силами правопорядка». Идеология, систематически отрицающая насильственные и жестокие отношения, поддерживающие «спокойствие» этого порядка, тоже не способствует формированию сильных личностей, способных создать свои собственные эмоциональные критерии и «образ самого себя», как более прочное ядро своей сущности. Подобная слабость приводит к потрясению личности, как только настоящая суть отношений доминирования проявляется в самой циничной и жестокой форме: в форме полного отрицания всех прав человека и особенно его достоинства.

Последствия этого потрясения остаются надолго и сказываются на протяжении всей дальнейшей эмоциональной и социальной жизни человека, подверженного пыткам. Подозрительность, иногда замаскированная болезненной ясностью, которая надолго поселяется в нем по отношению к любому социальному контакту, делает слишком трудным разработку иллюзий, необходимых для отхода от бессознательных механизмов защиты перед его предметами любви и началом честолюбивых личных проектов внутри общества. Какая-то рациональная и противоречивая «паранойя» охватывает его социальные отношения, ограничивая всякую спонтанность в эмоциональном выражении.

В этом смысле, первоначальное травматическое событие находится в тесной связи со всеми символами и самыми архаическими фантазмами отношения к другим, которые жертва смогла построить в течение своей предшествующей жизни, то есть, с самого детства. Ситуация бессилия, полной потери контроля в отношениях с другими и самообладания может спровоцировать регрессию в детскую стадию отношений с отцом, с матерью или просто со всемогущим взрослым. Это крушение своего «Я», которого так добивается профессиональный истязатель. В последствии он сделает так, чтобы эта регрессия поселилась надолго, навязывая ложные образы ориентира, в особенности, посредством хорошо известной техники чередования «Доброго» и «Злого», которые по очереди жестоко давят на психику пытаемого.

Лишь сильные личности, которые смогли сформироваться в превратностях судьбы и в знании крайностей, до которых может дойти человеческое поведение, способны противостоять этому эмоциональному шоку. Это вопрос опыта, пережитого, а не интеллектуальной символизации.

Но всегда нужно иметь ввиду, что пытка не является одним отдельным событием хотя, впоследствии воскрешая ее в памяти, жертва может представлять себе этот травматический комплекс как совокупную единицу. На этот счет легко ошибаться, по причине чрезмерной застенчивости, как со стороны жертв, так и со стороны тех, кто слушает их рассказы, в результате чего образуется обрезанный, упрощенный или сбивчивый рассказ о травмирующем опыте.

Профессионально выполненная пытка – а нам известно, сколько существует школ, обучающих этому делу – состоит из нескольких этапов, мы упомянули лишь первый из них. Это протяженный во времени процесс, состоящий из ряда событий (иногда сильно отличающихся один от другого), которые происходят в различные моменты внутреннего пережитого жертвы и тем самым затрудняют обобщение их последствий.

В основном, пытка реализуется последовательными «сеансами», прерванными периодами «отдыха», позволяющими минимально восстанавливать физические силы, чтобы избегать потери сознания, глубокой комы или преждевременной смерти жертвы. Термин «отдых» - это эвфемизм, поскольку он полон криками других пытаемых, чувственного лишения, тысячи других унижений и психологического преследования. Поскольку целью истязателя является получение информации и/или нравственное падение пытаемого, ему необходимо удостовериться, что жертва сохраняет ясность памяти и достаточную рациональную способность, чтобы понимать, что может уменьшить свое страдание, если станет сотрудничать, подчиняться. Таким образом, каждый «сеанс» представляет собой новый опыт, в котором все психологические резервы, все чувства, все убеждения и все представления о мире пытаемого систематически подвергаются испытанию. Это работа разрушения, которая может длится часы, дни, недели или месяцы, в поиске слабого звена. Это длительное и повторяемое посещение в ад, самое невыносимое страдание, страдание присутствовать при запрограммированном разрушении собственной личности.

Каким образом можно сопротивляться этой массивной атаке ядра человеческого существа: «образа самого себя»? Ответ далеко не очевидный и не единственный. Каждый индивидуум – удивительный мир различных ресурсов и слабостей, которые неодинаково проявляются во время процесса «заботы разрушения». Одним удается настолько оторваться от пережитого, что они способны сохранять ясность до такой степени, что могут вслух выражать обвинение своим палачам, как это сделал один из чилийских лидеров, который им крикнул: «Я знаю, за что умираю, ничтожные идиоты, а вы не знаете, за что убиваете меня!». Вторые сопротивляются молчаливо, третьи плохо или недолго, четвертые не выдерживают, сталкиваясь со своим собственным стыдом и, наконец, пятые пытаются спастись бегством, смешавшись с бывшими врагами.

И все же, определенное число людей не поддается. Часто неизвестные, скромные, простые люди, чаще женщины, чем мужчины. Юлиус Фучик, свидетель и жертва зверств, совершенных фашизмом, писал в тюрьме: «А человек среди всего этого ужаса? Живет. Невероятно. Но он живет, ест, спит, любит и думает. Думает даже о тысячах вещах, которые никак не связаны со смертью. Возможно, его затылок выносит ужасный груз, но он носит его, не наклоняя голову, не изнемогая под тяжестью груза. Как странно устроен человек, о, сколько он может выносить невыносимое!»

Тем не менее, остается глубокая нарциссическая рана, которая, по-моему, соответствует травме второй степени. Эта травма развивается позже, когда человек выходит из одиночества со своими истязателями, снова сталкивается с миром своих. Но перед тем, как говорить об этой второй стадии, мне бы хотелось показать на нескольких примерах, как пережили это посещение в ад три человека, с которыми я беседовал: один отчаянно сопротивлялся, другой сломался, не отрекаясь от своих убеждений, а последний уступил до такой степени, что добровольно сотрудничал, придумывая себе благородные предлоги.

1) Мария. Этот случай двадцатишестилетней женщины, без детей, задержанной гнусным образом. Возможно, из-за того, что была вместе с мужем: он – активист, она – простая женщина, симпатизирующая сопротивлению. Физически хрупкая, нервная, страстная, Мария с самого начала встретила истязателей на тоне дерзких, наглых ответов, доходя до бессильной драки, в то время, как муж упал в состояние противоречивого повиновения. Процесс пытки, чередуемый короткими периодами отдыха длился для нее два месяца. Она подверглась всему набору жестокого обращения, внешне не изменив свое поведение. Она мне рассказала, что в течение этих двух месяцев ее единственной заботой было сделать так, чтобы каждый сеанс стал последним, посредством провокации смерти. Она отказывалась питаться, добиваясь общего ослабления организма. Тогда ей сделали перфузию, чтобы продолжить «лечение». Ее поведение привело к тому, что она переживала каждый сеанс пытки так, как будто он был первым, не допуская психологического прогрессирования в отношениях с истязателями. «Я чувствовала, что это единственный способ избежать упадка, что как только произнесу хоть одно слово, логически связанное с одним из их вопросов, они победят: я была дикой кошкой, и я осталась ею до их изнурения, но в моих глазах я больше не была собой, не была человеком. Самым ужасным для меня был страх стать той вещью, которой стал мой муж, существом, не имеющим ни воли, ни суждения, возможно, в этот момент я была не очень человечной, но, по крайней мере, позже могла снова стать собой». Она ничего не понимала из того, о чем ее спрашивали. Благодаря слабому уровню политической вовлеченности, ни один элемент социальной символизации действий, которым она подвергалась, не облегчал принятия ею отношений, установленных истязателями. Глубокий отказ такого рода отношений позволил ей сохранить образ самой себя, но мог также привести ее к смерти. Мария осознала «трансцендентность» этой возможности лишь после периода пыток, когда смогла поговорить об этом с другими арестантками и таким образом, по своим собственным словам, была «в ужасе после удара».

2) Педро. Это случай двадцатидвухлетнего студента, холостяка, активиста с 15-и лет, которого арестовали, когда он рассылал листовки на почте. Задержанный «на месте преступления», он не мог предусмотреть никакого отрицания той очевидности, которая принадлежит подпольной сети. «Моей единственной стратегией было молчать и молчать, вот и все.» Он держался не дрогнув пять дней, пока секретной полиции не удалось случайно задержать всех членов его организации. Этот удар подорвал его дух, и он согласился дать адрес своей семьи – «поскольку для меня все было кончено». Он думал, что дав сведение, считаемое бесполезным для следствия, может получить передышку. К сожалению, это повлекло за собой арест его брата, который тайно вел активистскую работу в другой политической организации. Его брат «исчез» после ужасных и кровавых пыток в его присутствии. Брат продержался, не сделав ни одного движения, разоблачающего их связь. Этот эпизод оказался роковым для его «стратегии»: его сопротивление закончилось полным провалом, и он стал «доносчиком» службы, у которого офицеры проверяли сведения, которые получали у других. Этот процесс длился до тех пор, пока они не заметили, что заключенный уже мало что знает, и его перевели в концентрационный лагерь. По началу заключенные отвергали его – несносный остракизм в тесном соседстве – но его позиция человека, желающего «искупиться», была удостоена скромного внимания нескольких товарищей, а потом он был вовлечен в деятельность борьбы за Права Человека в тюрьме. Тогда он смог объяснить: «Я не выдержал не из-за боли, а из-за ужаса обнаружить их желание, холодную решимость уничтожить нас без угрызений совести ради крохотной информации. Моя ошибка, - говорил он через годы, - заключалась в том, что я идеализировал столкновение с истязателями, как игру противоположных стратегий: я заперся в психической ситуации, в которой не было настоящих людей, а были актеры, исполняющие роли. Они - абстрактные враги, с которыми я боролся на протяжении нескольких лет ради идей, а я – представитель эксплуатируемого народа. В этой игре каждый был узаконен в своих действиях правилами войны, которые я принимал. Как будто пытка была чем-то логичным, чем-то вроде неизбежного обряда в моей ситуации проигрывающего. Когда они убили моего брата у меня на глазах и из-за моей проклятой стратегии их зверство оказалось невыносимым. Я чувствовал себя виновным, потому что думал, что был таким же, как они, думал как они и что убил своего брата вместе с ними. После этого я уже не был человеком, у меня больше не было достоинства, уже нечего было защищать. Так я выполнял все их просьбы, в состоянии равнодушия ко всем последствиям, исходящим из моей покорности. Лишь позже, будучи среди моих товарищей, я увидел себя как жертву, которой являюсь, но без возможного прощения.»

3) Хуан. Это случай провинциального лидера своей партии: бывший студент университета, 28 лет, разведенный, имеет одного ребенка, арестованный после перестрелки, которая стоила ему четырех пулей, выстрелянных ему в упор в ноги. Его перевели в центр пыток и в течение нескольких недель не оказывали никакой медицинской помощи, пытая его электричеством на открытых ранах, но он не поддавался. Его провал был последствием предательства его лучшего друга и высшего политического лидера, который спонтанно начал сотрудничать с самого начала своего ареста: «Меня сдал мой брат», - повторял Хуан со слезами в глазах, когда я спрашивал причины его ареста. Этот «брат» заключил договор о сотрудничестве, предвидящий его выступление по телевидению, в котором с участием других заключенных он призывал подпольных активистов сложить оружие и отказаться от всякого сопротивления. Ему удалось «убедить» около двадцати активистов принять участие в идеологической дискуссии о необходимости сделать этот призыв и придать ему максимум политического веса. Эмоциональный шок начался у Хуана, когда его друг позвал его и настоял на том, чтобы он участвовал в «шоу» под угрозой «исчезновения». Хуан уже знал, что его начальник сотрудничает, но не до такой степени. Большинство заключенных отказалось принимать участие в этой уловке, что в последствии стоило им «исчезновения». Четверо осталось в живых, чтобы участвовать в «шоу», и только двое выжили – Хуан и его предатель начальник. Программа вызвала серьезное национальное столкновение, и подпольные организации объявили ее провокацией. Годом позже, в концентрационном лагере, в котором находился Хуан в полном остракизме и под угрозой смерти со стороны своих бывших товарищей, он мне рассказал: «В этот момент я уже не был человеком, я был доведен до состояния зомби, превращен в что-то вроде безрассудного автомата, не столько физической пыткой, которую смог вынести раньше, а смотря на этого человека и на других товарищей, находящихся в моральном упадке: либо сотрудничающие, либо ходящие трупы, неспособные реагировать. Это было заразным. Мы подвергались высококачественному идеологическому и политическому избиению и не без основания, поскольку документы дискуссии и совокупность аргументов были подготовлены моим бывшим другом и блестящим лидером, с целью убедить нас в необходимости «уговаривать Партию, чтобы остановить резню». Подложные политические дискуссии, проведенные со всеми маленькими обрядами нашей организации, за которыми следовали избиение, пытки электричеством и постепенное «исчезновение» упрямцев были настолько нелепыми и ужасающими событиями, что я закончил тем, что потерял всякий рациональный ориентир и хотел умереть. Поэтому, я отказывался участвовать и был переведен в отдельную комнату, где предатель навестил меня, чтобы в последний раз попытаться уговорить – отряд истязателей, который должен был увести меня не знаю куда, с нетерпением ждал меня. Я внезапно понял, что нужно разоблачить все это и что телевизионное «шоу» могло послужить этому. Я думал, что смог бы перевернуть ситуацию. Я потребовал, чтобы список арестованных или мертвых людей был передан по телевидению. Они согласились, и именно так я решил совершить политическое самоубийство, чтобы привлечь внимание участников сопротивления к объему репрессивной катастрофы, тем не менее, не поддерживая призыв о сложении оружия. Но съемка не проводилась в прямом эфире, а монтаж, переданный в записи, показывал лишь выступления предателя в сопровождении двух других товарищей, а самого меня – молчаливого. Результат был таким, какого добивались пропагандисты режима. Моя партия приговорила меня к смерти, и в то время никто не понял послание, которое я хотел передать. Я все еще не знаю, кто принял это решение: какая-то марионетка или я сам, являюсь ли я непонятым героем, трусливым предателем или же идиотом, которым манипулировали». Ясно одно: Хуан уцелел, потому что впоследствии не принял в «подарок» освобождение – как два других товарища, несколькими месяцами позже убитые полицией на улице – и предпочел сталкиваться с презрением своих бывших товарищей в тюрьме и «подвергаться той же судьбе, что и они». В нынешнее время он живет в ссылке и с тех пор не занимается никакой политической деятельностью.

Фантазм о потере предназначения человека глубоко тревожит пытаемого, и это чувство, подобно задней декорации, часто сопровождает все его воспоминания о событиях процесса пытки, в форме эмоции глубокого стыда. Его «образ самого себя» был задет, и это влечет за собой (в созвучной тяжести) другие эмоции, такие как страх перед смертью или физической болью.

III.- МЕХАНИЗМЫ ЗАЩИТЫ

Развертывание защитных механизмов по отношению к нарциссической ране по-видимому происходит с большим временным сдвигом, иногда через годы.

Не смотря на психологическую антиципацию или интеллектуальную подготовку и длительность процесса, первая реакция на агрессию не является защитной в этом отношении: индивид буквально погружается в комплекс эмоций, возбужденных пыткой. В этот момент он защищает либо свою историю (свое социальное существо, своих друзей, своих товарищей, свою партию, свои идеи, свою нравственность), либо свою жизнь (свою физическую и умственную целостность), но еще не свой «образ самого себя». Он слишком занят своими эмоциями и болью, чтобы посмотреть на себя и сжалиться над судьбой своего эго, подвергающегося жестокому обращению. Припоминание о своем образе самого себя возможно лишь сквозь взгляды своих, тех, кто по его мнению могут быть судьей пережитого им. А для этого нужно, чтобы речь смогла снова найти права гражданства.

Находка своего «образа самого себя», способ, которым происходит эта встреча: либо самонаблюдением в периоды отдыха или изоляции с чувственным лишением, либо во время коротких разделов с другими заключенными, может представлять собой второе травматическое событие. В особенности, когда жертве нужно сказать через что она прошла, она резко сталкивается с невыразимым. Социализация пережитого ею, эвакуация страха, абреакция способом речи блокирована непреодолимым препятствием, которое упорствует на протяжении лет.

Невыразимое состоит одновременно из пережитой или воображаемой репрессии, результата запрета и отказа всякого возможного действия эффективной внешней помощи.

Репрессия не является результатом лишь принуждения молчания, например угроз смерти в случае опознания истязателей или беспощадного преследования всякого свидетельствования, а состоит из самоподавления перед возможным социальным отторжением, которое испытывает пытаемый. Для среднего гражданина существование пытки – что-то, вызывающее беспокойство и он часто воздерживается от вопросов, старается отказываться от контакта с людьми, которые являются живыми символами коллективного стыда. Из-за страха перед человеком с возможным психическим расстройством, страха перед рассказом невыносимого, страха смущать жертву, в повседневной жизни никто не осмеливается задавать самые жгучие вопросы об опыте пытки, и пытаемый, таким образом, погрязает в вечную видимость нормальности. И все же, все напоминает ему насилие, потому что он познал истинную природу человека, он хранит тайну, которую не может разделить ни с кем.

Действие разоблачения пытки, истязателей и реализующего ее режима, кроме человеческой и политической ценности, имеет важную терапевтическую особенность. Именно через эту цель – желание дать показания носит коннотацию неизбежного долга – бывший пытаемый находит силы, чтобы раскрыть слова, которые по возможности лучше всего выражают пережитое им самим. Быть услышанным всем миром, а не только одним специалистом или другом – это средство лечения, к которому жертвы стремятся иногда с упорством.

Но интимное свидетельствование остается заблокированным. Жертвы могут описать факты, опознать ответственных лиц, разоблачить места, показать физические следы от пыток, определить методы, подробно рассказать о страданиях и ужасах, но не могут сказать, что чувствовали во время этого крушения невинности. Могущественный запрет портит всякую попытку зайти слишком далеко в описании пережитого.

Запрет поселяется среди людей, подвергшихся пыткам, между ними, в привилегированных рассказах посвященных. Всегда есть пояса тени, тайные сады, которые не осмеливаются разделить, потому что знают, что собеседник все знает о пережитых эмоциях, особенно о стыде и чувстве вины. Например, женщины заключенные, не смотря на высшую степень соучастия и взаимопомощи, не смогли нарушить запрет относительно изнасилований, которым подвергались во время пытки, особенно когда речь шла о половом насилии, со стороны дрессированных собак. Мужчины, подвергшиеся изнасилованию, реагировали с еще ярче подчеркнутым запретом. Но для того, чтобы не перепутать этот запрет с действием обычных сексуальных запретов, которые можно с легкостью нарушить, например, шутками, необходимо отметить, что невыносимая деталь этого запрета не только в самом акте, но и в пережитых эмоциях, испытанных по отношению к истязателям, в ненависти, прочувствованной во время унижения.

Отказ наделить компетенцией кого-либо (кто не подвергался пытке), чтобы понять пережитое, возникает, наоборот, из факта, что человек знает, что собеседник ничего не знает, не может знать, что он испытывает в этот момент и боится реакции сострадания или жалости.

Единственное истинное ожидание редко осуществляется: спровоцировать ненависть и вовлеченность собеседника. Это в особенности мешает в терапевтических отношениях, в которых этот отказ часто приводит к провалу традиционной терапии. Самая радикальная форма этого отказа – отрицание всякого последствия, всякого физического следа пытки, как способ мочь говорить об этом равнодушным и нейтральным, но по упущению ложным образом.

Возникновение у человека невыразимого, которое является частью известных симптомов травматических неврозов, в основном ассоциируется с трудностью упоминать, что он был при смерти. У пытаемого, для которого ужас имеет человеческое лицо, невыразимое скорее связано с трудностью выражать эмоции, пережитые во время столкновения с истязателем и с самим собой.

Травма, происходящая из осознания того, что он едва избежал смерти, образуется после удара, когда пытаемый понимает, что отношения с истязателями были действительно убийственной ситуацией. Исключение составляют жертвы, подвергшиеся демонстрации казни, это осознание пережили резко, действием, имеющим целью изображение истинного события смерти. Жертва психологически умирает в той же степени, что и в обычном происшествии. В ситуации продленной пытки, наоборот, динамика отношений истязатель-жертва может долго маскировать восприятие близости смерти. В ситуации продленной пытки, наоборот, динамика отношений истязатель – жертва может долго маскировать восприятие близости смерти. Как будто в глубине души пытаемый отрицает ту возможность, что эти существа, которые заставляют его страдать, могут перейти к акту убийства.

В течение долгого процесса систематической и профессионально исполняемой пытки, парадоксальным образом смерть кажется жертве бессмвссленной. Разве случайно истязатели прилагают такие усилия, чтобы избежать этого «рокового перехода», который лишит их «источника информации»? Чтобы препятствовать помехе, вызванной отсутствием убеждения перед реальной возможностью смерти, истязатели иногда прибегают к (реальному или инсценированному) убийству одного из заключенных или близких перед глазами у пытаемого, которого хотят «расслабить». Тем не менее, чрезмерный ужас от демонстрации казни может вызвать обратный эффект, поскольку исцеленный часто чувствует себя вне всякого посягательства, как свидетельствовали многие выжившие.

В жизни «после», пытаемый сталкивается с особым одиночеством. За исключением тех, кто остается привязанным к активному обществу или к населению своего происхождения, в которых производятся механизмы коллективной защиты, жертвы пытки – в особенности в ссылке – подвергаются еще и дополнительной травме. Это травма, вызванная бессилием получить анонимную восстановление жизни в обществе, занятой банальностями повседневной жизни.

Поскольку человек, подвергшийся пытке, одержим преступлением и его авторами, его восприятие справедливости основывается на чувствах, более близких к желанию отомстить, чем к понятию юридического наказания. Его мечтания, а иногда и мечты преследуются воображением акта высшего возмездия: физической ликвидации палачей и тех, кто этого добивался. В его стране, где наказание истязателей является предметом благотворной борьбы, социальной мобилизации и политических ставок, это желание находит путь социально приемлемого нормального потока. В ссылке, если только он не вступает в авангардную борьбу, обязательно ведущую назад, прогрессивное уменьшение солидарности и необходимость вести «нормальную» жизнь среднего гражданина вызывают иногда невыносимое напряжение. Это приводит к жизни в гетто или к закрытым кружкам невротиков, к индивидуальной патологии, побуждающей к попыткам самоубийства и разрушению семьи, к разрыву культурных связей и к другим проявлениям почти непреодолимой трудности жизни.

В таких условиях, для некоторых жертв выведение травматического опыта становилась возможной лишь в контексте коллективизации синдрома: в самом деле, партизанская ассоциация позволяла добиться разрядки напряжения. Таким образом, среди активистов нашелся достаточно высокий процент желающих «активного возвращения на фронт», которыми, сверх похвальных и достойных восхищения политических побуждений, по существу, руководила потребность любой ценой оставаться привязанным к обществу подобных себе и к большой структуре, способной придавать значимость этим потребностям и желанию восстановления. Тем не менее, суровая реальность, либо вооруженной борьбы, либо требований активной работы без передышки, либо реальных опасностей реадаптации к «стране», закончилась тем, что вызвала еще более острый невроз, который сделал их неправоспособными нести настоящую ответственность.

Именно среди этих людей встречаются самые острые случаи разложения личности, потому что они стали браком последней попытки восстановления их статуса свободных и решительных мужчин и женщин. Этот провал часто погружал их в состояние бреда, возрастающей мифомании по отношению к пройденному опыту и воображаемого составления неосуществимых и неумеренных планов на будущее, одновременно держа их в безынициативности, вызывающей комплекс кастрации. Политическое отступничество, уход в себя, безутешная горечь и уклонение от социальных обязательств – самые легко уловимые внешние проявления.

Другие случаи – случаи людей, которые остались в ссылке, даже когда условия возвращения стали менее принудительными или опасными. Несмотря на ностальгию и страдание неврозом, они хоть утешаются тем, что сделали выбор. Эта ситуация может скрывать огромное отчаяние, но со временем симптоматология все больше и больше приближается к симптоматологии обычного сосланного. Пытаемый и сверх того сосланный ведет более терзающую внутреннюю жизнь, потому что она состоит из невыносимого молчания. Но внешне разница может показаться незаметной. Для этих сосланных это действительно опасный путь – немая полоса препятствий – к чему-то вроде счастья.

IV.- ИДЕИ ДЛЯ ТЕРАПЕВТИЧЕСКОГО ПОДХОДА

Я не претендую на то, что все понимаю или хочу дать уроки, но общение с сотнями жертв убедило меня в трудностях, с которыми очень часто сталкиваются терапевты при определении специфичности пациентов, подвергшихся пытке. Одна из этих трудностей – установление отношений доверия, достаточно сильного, чтобы настоящая природа патологии и даже личность жертвы раскрылись в терапевтическом процессе.

Исходя из опыта стольких терапевтических провалов и отказов, я позволю себе кратко упомянуть несколько советов для терапевта:

 Отказаться от всякого намерения вести пациента к возвращению к «нормальности», поскольку жертва пытки живет лишь экзальтацией исключительности пережитого им, в каком-то постоянном самосознании трансцендентности своих воспоминаний и симптомов.

 Терапевт должен действовать скорее как сообщник или друг, потому что жертва пытки с трудом принимает голос власти, который знаком ему теоретически или от слишком формального профессионального расположения.

 Искать место внедрения для реорганизации личности жертвы, то есть, провоцировать возвращение в памяти к недостатку Я, к этому первоначальному ослаблению, которое помешало ей развивать механизмы защиты во время пытки, пересмотреть ее инфантильную регрессию, зная, что эту цель очень трудно достичь (я знаю лишь один случай, когда долголетний анализ завершился успехом).

 Найти разрыв с противоречивым биномом герой- предатель в структуре виновности сломанной жертвы, не слишком настаивая на ограниченном образе простой невинной жертвы. Должно появиться существо, которое ведет себя достойно в страдании.

 Предложить процесс адаптации (а не лечения, поскольку возможно ли вылечить от потери невиновности?) к жизни, такой, какая она есть, руководствуясь речью и выражаясь, желательно, на родном языке пациента. Невыразимое должно быть высказано.

 Терапевтическая работа должна распространяться на семью, на группу принадлежности, чтобы вызвать в них сознательное поведение при оказании помощи пациенту, который часто является самым пострадавшим человеком в контексте коллективного невроза.

 Благоприятствовать катарсису: это возможно лишь в культуре пациента, где обряды более доступны ему, чтобы выразить свои мечты (песня, поэзия) и свои кошмары (ненависть, стыд, смертельная месть).

 Превращать его фантазмы в шутку, вместе с пациентом участвовать в его бредовых высказываниях, в навязчивых повторениях его воспоминаний (когда навязчивые идеи упоминаются третьим лицом, разработка воспоминания может легче деблокироваться). Это тяжелое упражнение, поскольку жертва не устает искать смысл того, что он пережил.

 Помощь в реальном использовании проектов, связанных с потребностью восстановления (возвращение, разоблачение, борьба) у пациента. Чрезмерная или мало реалистическая сторона этих проектов не должна быть причиной бездействия.

Этот список – лишь набросок сюжетов, которые нужно развивать. Надеюсь, что смогу работать с вами над их завершением.

Спасибо.

---

[1] Физик, закончивший Факультет Наук университета Чили и Империал колледж Лондона; бывший участник сопротивления при диктатуре Пиночета, это стоило ему годового тюремного заключения в 1976г. Ныне работает инженером-программистом на одном телекоммуникационном предприятии Страсбурга.

---

Ответить на эту статью

---

Ключевые слова статьи:

 Пытка

 Травма

 Политическая репрессия